«Человек человеку — волк, собака человеку — человек»
Эти слова собаководы приписывают римскому комедиографу Титу Макцию Плавту.
Люди так устроены, что очень привыкают к той живой душе, которая, в силу складывающихся обстоятельств, обитает рядом с ними. К ее привычкам, шуму, болячкам, лупящему по ногам хвосту, понимающему взгляду, к лаю, к шерсти, которая всюду, питанию, прогулкам и даже наносимым, это самой душой, бытовым разрушениям. И отвыкнуть им трудно. Почти невозможно. Собака — транквилизатор с мощнейшим психоактивным эффектом и минимальным побочным действием. Да, что там, — «соскочить» не выйдет, как говорят люди из другой сферы, разбирающиеся в вопросе. Разве после страшнейших ломок. И с этим нужно согласиться.
Одна моя знакомая всю свою жизнь держит только немецких догов, потому что любит только немецких догов и никого кроме немецких догов. Больших, высоких и чуть медлительных, до того, что иногда кажется, становятся на глаз виды импульсы, бегущие по нейронам в собачьей голове. Любит догов серого или песочного цвета, с бархатными брылями, большими носами и вислыми (непоставленными) ушами. Тех, что напоминают средней величины собаколошадь с чуть грустным, вполне себе лошадиным глазом. И только сук. Ласковых, нежных, нескладных и легкомысленных, пугливых, как ворона, боящаяся куста, и недалеких, а если быть до конца правдивым, то не слишком умных, тяготеющих ко всему, что можно употребить в пищу. А употребить а пищу (читай сожрать) доги могут многое. Особенно суки. Им на помощь в этом приходят размеры пасти и конструкция тела — достать, встав на задние лапы, они могут до всего, до чего захотят. Это означает, что их ежедневное меню не ограничивается какими-нибудь скупыми полутора-двумя килограммами сухариков роялконинопропланэуканубопедигрипалочаппи или парой-тройкой банок консервов «Друг» с собачкой на этикетке. Оно может быть куда разнообразнее монотонной говядины с овощами. Да, доги крупны, ногасты и высоки. Перейдя в вертикальное положение, они могут обнять хозяйку и от чувств их переполняющих, одним движением полноразмерного языка снять с ее лица косметику и даже способны открыть или закрыть дверь, нажав на ручку свой лапкой. Большие детки. Рифма, которая обычно за этим следует — всем известна. Но, справедливости ради, стоит припомнить зачем вообще собака человеку и повторить размерную парадигму.
Собака — «Иллюзорная антропоморфическая проекция, следствие эмоционального и коммуникативного дефицита». Говоря человеческим языком, собака нужна, чтобы поговорить, когда не с кем. Или, если уж быть до конца откровенным, то поговорить с самим собой. Конечно, можно вести долгие интересные беседы с черепашкой, змейкой, хомячком. Но животиной покрупнее приятнее. А с большой собакой и подавно. Схожий размер благоприятствует пониманию. По крайней мере, моя приятельница считает именно так. Вообще, ученые заявляют, что «между человеком и собакой, по латыни — Canis familiaris, происходит нечто особенное». А социологи и антропологи и вовсе добавляют совсем уж обнаженно-отрезвляющее — «Ближе собаки у человека никого нет». Это неудивительно — мы живем рядом 50 тысяч лет. И еще от собаки пахнет теплом.
Но мы отвлеклись. Если поедание веселой сукой по имени Армада подножных уличных кормов — типа разного сорта бумаги, пластиковых бутылок, разнообразной упаковки, полиэтиленовых пакетов и пр. еще поддавалось контролю, то домашний ее гастрономический быт таил в себе массу сюрпризов.
Как-то вернувшись с работы вечером, моя знакомая застала свою почти окончательно гуманизированную собаку с удовольствием доедающей с кухонного пола, замешанные ей, совершенно без посторонней помощи, пару килограммов муки высшего сорта из забытого на кухонном столе пакета и 500 граммов ароматнейшего алтайского меда из горшочка на подоконнике. Вся эта, совершенно прянично-сказочная история тогда сошла животному с рук, вернее с лап. И вылилась для хозяйки в мытье кухни, а для мастерицы-прянишницы — в ускоренную эвакуацию из собачьего организма хлебопекарного сырья на травянистом пустыре, тянущимся вдоль шоссе. Когда Армада, прожив сколь счастливую, столь же и всеядную жизнь, по совокупности лет и обстоятельств отправилась на небеса, а собаки точно туда попадают, ее сменила Клео.
О да, Клеопатра! Не удивляйтесь, это простонародно-роскошное и нелепо-яркое имя было придумано романтиком, сотрудником из приюта для брошенных собак. Именно отсюда моя приятельница и взяла свою новую питомицу. Немецкую догиню, разумеется.
Сначала способность Клео к поеданию всего подряд и вечный голод объяснялись довольно молодым возрастом, недостатком воспитания и трудной, не всегда сытой жизнью в детстве. Но, кажется, что все-таки первую скрипку в этой истории играл ген прожорливости. Фатальной прожорливости. Тут ведь как, положим, есть у собаки аристократическая хромосомина, ответственная за голубизну ее кровей, но она, хромосомина эта, настолько мала и неявна, что совсем никак не влияет на собачьи манеры, среди которых превалирует неукротимая привычка жрать любую встретившуюся в жизни кость, белую, небелую и даже совсем черную. Ох, этот ген собаки-мусорщика…
Стоить заметить, что Клео была совершенно не чужда эстетики и деликатесов. Нет, у нее были даже свои любимые сезонные лакомства — так сказать, осенние специалитеты. Ей всегда было в радость, за городом, по дороге в лес или из леса похрустеть, лежащей на обочине, бедной лягушкой, расплющенной адским автомобильным колесом и высохшей на еще горячем сентябрьском солнце до состояния картофельного чипса. Не меньшую вкусовую радость догине доставляли и желтые листики — небольшие березовые. Их собака уплетала с неприкрытым блаженством гурмана, блаженством совершенно недоступным человеку — обладателю довольно скромно устроенных и малочувствительных вкусовых и обонятельных анализаторов. Эти, скорее занятные, особенности пищевого поведения можно было бы даже не заметить, но страсть Клеопатры к еде не охладевала никогда. Мало того, она по сути была исследователем, искателем и любила пробовать новое. И пробовать серьезно. Если не сказать самоотверженно.
Осенью три года назад, зайдя после работы в квартиру и ожидая, как обычно неуемно энергичной собачьей радости, будто с прошлой встречи прошло не меньше 300 лет, знакомая просто остолбенела и онемела одновременно. Такой эффект произвел на нее вид раздувшейся как шар и мечущейся по квартире Клео. Испуг хозяйки было нетрудно понять. Зрелище, когда по дому, сметая все на своем пути, скачет и бьется в стены огромный дог, с хриплым дыханием крутящий головой и разбрызгивающий вокруг себя на потолок, пол и стены потоки слюны, а его брюхо с каждой минутой становится все больше и больше, мало какого собаковода оставит равнодушным. Ситуация значительно осложнялось еще и тем, что собака была любимой, а хозяйка — сердобольной. И как настоящая, сильная и широкая в плечах русская женщина, она, конечно, немедля остановила этого коня на скаку. Не переодеваясь, перебросив сумку через плечо и решительно схватив задыхающуюся 60-килограммовую, почти обессилившую к тому моменту, собаченцию в охапку и с величайшими сложностями спустившись с ней на лифте, она вынесла животное на улицу. После чего, затолкав псятину в салон своего внедорожника, она помчалась в ночи в круглосуточную ветеринарную клинику. Дотащив собаку на себе до мирно вечеривших айболитов и сдав ее с рук на руки, хозяйка села на стул в пустом кафельном холле и начала переживать. И не напрасно — дело оказалось не из простых — рентген и осмотр выявили у питомицы перекрут и острое расширение желудка, причиной которого оказался проглоченный собакой буквально в один присест огромный, спокойно размораживавшийся в раковине и ничего не подозревавший, брикет мясного фарша весом 1,6 кг. Собаке потребовалась большая операция под наркозом. Но прооперировали ее успешно, развернули все, что завернулось, пришили все на положенные места и подкрепили где надо. После этой многочасовой работы, вытирая пот натруженными руками, ветеринары заверили: «Все. Больше такого не случится. Точно не случится. Не может случиться. Но фарш вы все-таки прячьте получше».
Пару месяцев моя приятельница самоотверженно занималась реабилитаций своей Клеопатры. Она, сестра собачьего милосердия, — бинтовала, обрабатывала, присыпала, мазала. Швы заживали неспешно — Клео легко и с удовольствием стаскивала бинты и срывала наклейки, расчесывала и разлизывала живот, но в конце концов выздоровела.
Спустя год, зимой случилась страшное. Задержавшись на работе, хозяйка примчалась домой и вновь застала собаку с раздутыми как шар боками и в пене мечущуюся по квартире! Да, да, кошмарный сценарий повторялся! Она не поверила своим глазам. «Да что же это, люди добрые! Как же это?! Почему?!» Но так же энергично и где-то даже привычно, она вновь сгребла собаку и уже не зная что и думать, повезла ее к докторам. «Неужто рецидив? Но ведь хирург обещал! Да и весь, имевшийся в закромах, фарш давным-давно превращен в котлеты, а на кухне, с той поры, ни маковой росинки!», — такие мысли крутились в голове моей приятельницы. Но еще быстрее крутились колеса ее машины. Собака стонала хорошим мужским баритоном и маялась, хозяйка сопереживая, стонала с ней, но уже сопрано. Так они и стонали на два голоса все 40 минут пока ехали. Остановившись около здания клиники, хозяйка на подгибающихся ногах выволокла догиню на заметенную чистым снегом полянку рядом. В этот самый момент Клеопатра, замерев, сначала изогнула тело, вытянула, на верблюжий манер, шею, разинула рот и издала всей своей утробой звук трубы иерихонской. А в след за этим годзиллаобразным ревом исторгла из своей пасти могучий фонтан каких-то мелких частиц, наподобие хлопьев-крупинок-снежинок, вначале стремительно взметнувшихся огромным облаком, а затем и укрывших всю снежную поляну. В ярком свете фонарей это выглядело буквально, как диковинный салют из странных конфетти, наполнивший ночное столичное небо. Салют во славу жизни! После этого залпа, протуберанца, выброса из себя всей этой непонятной молекулярно-крупитчатой субстанции, Клеопатра немедля сдулась, уменьшившись до привычного объема, совершенно воспряла, ободрилась, повеселела и закрутив хвостом, как ни в чем не бывало начала, поглядывая в хозяйские глаза, грациозно скакать и прыгать, предлагая с ней поиграть. Хозяйка сначала курила и улыбалась, растирая набежавшие слезы. Потом, не переставая улыбаться, с легким сердцем и выразительно произнесла во весь голос нецензурную тираду, после чего бросила сигарету под ноги, затолкала животное в салон, развернула машину у самого крыльца собачьей больницы и отправилась по вечерним, полным огнями, московским улицам домой.
Зайдя в квартиру, включив свет, отодвинув в сторону уже не помнящую плохого суку и сделав шаг в коридор, моя приятельница стала свидетелем буквально инсталляции современного искусства в стиле бедного искусства — арте повера. Все пространство коридора было затейливо усыпано сухими частицами растительного происхождения, крупинками побольше и поменьше, среди которых бодро зеленели клочки картонной упаковки.
Вот здесь-то все и открылось. Оказалось, что нажав лапой на ручку двери и проникнув в кладовку, собака, утратив всякую социальную ответственность и упорно воспитываемую в ней нравственность, сожрала прямо с упаковкой три полукилограммовые пачки овсяного толокна «Здоровка» и две четырехсотграммовые пачки отрубей «Дивинка», предназначавшихся для запланированного месяца диетпитания хозяйки. Нетрудно представить, как вышеозначенные ингредиенты — толокно и отруби, забродили в собачьем нутре. Они немедленно начали распухать, увеличиваться в объеме и мучительно искать направление выхода. Этот оригинальный зерново-отрубяной микс и превратил обычную собаку в собаку-шар. По счастью, операция не потребовалась — для восстановления жизненных функций потребовалась лишь встряска собачьего тела посредством быстрой нервной вечерней езды по дорожным московским выбоинам и лежачим полицейским. Выводы были в очередной раз сделаны, а заодно замки на всех дверях в квартире и дверках в кухне были укреплены или заблокированы.
Но год назад обоняние, любопытство и собачья невозможность что-то просто взять в руки, потрогать и поставить на место, взяли верх. И Клеопатра, все-таки еще раз открыла желанную дверь. Встав посреди ночи, она каким-то своим, только ей известным способом проникла в чулан, достала из дальнего угла и разорвала зубами 10 килограммовый мешок сахарного песка, бог знает сколько лет хранившейся здесь. С огромным, непередаваемым и доселе неведомым чувством удовольствия собака съела столько сахара, сколько смогла, после чего легла и сладко уснула. Утром она не проснулась.
Хозяйка, конечно убивалась, горевала. Была сама не своя, не спала, психовала, думала. Ругала, винила себя и винила случай. И успокаивалась лишь мыслью о том, что сахарный песок из сахарной свеклы Теткинского сахарного завода был по-настоящему сладок. И обеспечил столь же сладкий переход ее любимицы в страну вечных прогулок, среди кружащихся желтых березовых листиков.
С тех пор, вот уже несколько лет, она не заводит собаку. Но тайно мечтает о догине — большой, высокой, чуть медлительной, серого или песочного цвета, напоминающей небольшую собаколошадь, нескладную и легкомысленную, пугливую, как ворона, боящаяся куста и недалекую, а если быть до конца правдивым, то не слишком умную, тяготеющую ко всему, что можно употребить в пищу. Субъективную собаку. Дочку.
В. Шомов Октябрь 2018
