По имени-отчеству ко мне начали обращаться рано. В 25. У врачей так принято. И я научился называть только по имени-отчеству всех, не только своих старших коллег, но и ровесников и, конечно, больных, пациентов. Я привык к этому. Все пятнадцать больничных лет меня называли Василий Рудольфович. Странное дело, этот протокольный элемент общения, не делал общение с другими докторами формальным, но добавлял врачебной работе осмысленной серьезности что ли. Как белый халат.  
Но суточная работа врачом в приемном отделении городской больницы и суточное же общение с другими дежурными докторами, медсестрами, лаборантами, врачами и фельдшерами скоропомощных бригад, включающее постоянно общение: обсуждения того или иного больного, анекдоты, вызовы на консультацию, чаепития, полуночные разговоры, споры, сетования, ругань, отпор наглым наркоманам и пьяной шпане, нападавшей на приемный покой, старательно сглаживали какой бы то ни было официоз. И фраза произнесенная, заваливающимся на соседнюю койку в ординаторской в половине четвертого утра, дежурным урологом: «Ва-ся! Вася, просыпайся там мужик твой — камней нет, колики нет, забирай его в терапию. Похоже, давление у него шарашит», — воспринималась мной вполне органично.
Но дело в том, что приемный покой больницы, такое странное место, где часто исчезают статус, звания, титулы, общественный вес, почтительное обращение, ибо тут — край. А стоя на самом краю, люди склонны называть друг друга на ты и кратко потому, что длинное слово можно не успеть выговорить. Вот и я, в неотложной критической горячке, обезболивая, ставя капельницу или спешно, почти бегом толкая каталку со стонущим больным по длиннющему подвальному коридору в операционную или реанимацию, мог, позабыв об этикете, сказать и народному артисту-композитору с инфарктом в ходу, и парню-братку в кожаном бомбере с ножевым ранением, и старику-ветерану с отеком легких, годящемуся мне в деды, не «Николай Алексеевич, пожалуйста, успокойтесь, мы оказываем вам помощь!», а «Алексеич, подожди чуть-чуть. Сейчас! Сейчас отпустит!» Мог крикнуть, нарушая правила этики и медицинской деонтологии: «Коля, сейчас, еще немножко, милый. Терпи! Сейчас зашьют, будешь, как новый!». Или даже: «Держись, дед! Все будет хорошо. Прорвемся!» 

Теперь, уже двадцать лет, у меня довольно тихая журнальная жизнь. Меня называют просто по имени. Я привык.