СПАСЕНИЕ РЯДОВОГО ФАРЛИКА

 

Меня нет на этой фотографии. В этот момент я пошел в виварий, чтобы взять в эксперимент еще одну собаку.

Чтобы, зайдя в кабинет заведующего, поздороваться, улыбнуться, списать животное по сфабрикованной бумажке-требованию, расписаться в журнале учета, забрать из клетки, нацепить, заранее купленные, ошейник и поводок и повести пса в сторону лабораторного корпуса… Но, не дойдя ста метров до входа, свернуть, не привлекая внимания, неспешно пройти в дальний, заросший травой, угол институтского двора и, раздвинув доски, нырнуть сквозь подготовленную дыру в заборе НИИ, прыгнуть в, подогнанное Ирой и ждущее на соседнем пустыре, такси, закутать собаку в старый бабушкин плед, хлопнуть дверью машины: «Шеф, гони!» и умчаться прочь.

Эта почти детективная история случилась году в 83-ем. Мы с женой тогда учились на вечернем в третьем меде и работали лаборантами в разных лабораториях одного большого Научно-исследовательского института. У нее в ведении были пробирки и приборы, у меня лабораторные животные, хирургические инструменты и микроскопы. Мы были молоды. Нам было по двадцать с небольшим.

Однажды около корпуса вивария я увидел серый железный фургон собаколовов с маленьким зарешеченным окошком и услышал лай. Спустившись в сырой, темноватый полуподвал, я увидел новую партию бродячих собак, ставших, волею судьбы, лабораторными животными. Тут, проходя вдоль клеток, я заметил большого молодого черного лохматого пса непонятной породы — скорее всего, это была диковинная помесь большого пуделя и еще кого-то. Пес, увидев меня, замахал хвостом и посмотрел своими совершенно беспородными и бесподобными золотистыми, невероятного чайного цвета глазами.

Всю дорогу, пока мы с Ирой ехали после работы домой, я говорил про собаку. Я с горячностью рассказывал про собаколовов, про то, что в их сети попадают все без разбора — и бродячие, и потерявшиеся, и брошенные, и старые, про то, что клетки и несчастные живые существа в них — совершенно душераздирающее зрелище. Я говорил, что они не виноваты. И еще рассказывал про чайного цвета, необыкновенные желтовато-янтарные глаза на черной морде…

К окончанию нашего маршрута от станции Динамо до станции Молодежная, мы приняли решение. Спасаем! Незамедлительно был разработан тщательный план похищения. И через пару дней — он был реализован. Успешно, без накладок и нестыковок.

Пес был тощ, но весел и ласков. Его велосипедная худоба со всей потрясающей очевидностью обозначилась во время первого же мытья. После того, как его чистая шерсть, утратив запах псины, распушилась, он стал казаться более упитанным, но еще пару месяцев ложился на пол со странным звуком — собачьи кости стучали о паркет. Похищенный получил имя Фарли — в честь биолога и писателя Фарли Моуэта, которым в то время мы зачитывались. Пес ел все. Конечно, никакой собачьей еды в то время в магазинах не было, и мы делили с ним все, что если сами — незатейливую студенческую снедь. Теперь мы гуляли и радовались Фарлику, который тянул поводок, носился и радовался не меньше нашего.

Но начать доброе дело — это одно и совсем другое довести его до конца. И наша непрактичная недальновидность вскоре заявила о себе. Утром мы уходили на работу и поздно вечером приходили из института — пес был дома один. Он бедокурил и выл. Утренние и вечерние прогулки становились все короче — работа и учеба забирала время и силы. А тут еще родители и Иришина бабушка, которая существенно поддерживала нашу молодую семью, в один голос начали говорить про правильный, но необдуманный поступок, что обузу, которую мы на себя взвалили, про то, что не собаку нам нужно заводить, а ребенка…

Одним словом, через полгода ситуационного и словесного пресса, усилиями моей мамы, за псом приехали добрые люди — знакомые ее знакомых. Пес им понравился. Они жили под Москвой и говорили о том, у них дом и большой участок и собаке на природе будет привольно. Я обнял Фарлика, посмотрел в его золотистые глаза, потрепал по загривку, надел ошейник, внутри которого процарапал номер нашего домашнего телефона и довел до машины, проглотив слезу.

После этого мы связывались с теми, кто забрал собаку и нам отвечали, что все хорошо, но со временем контакт потерялся. Как сложилась жизнь Фарли, бог весть. Хочу верить, что лучше, чем ему было уготовано. Но ощущение какого-то предательства, гаденькой измены, проявленной слабости не покидает меня по сей день. Как это так, сначала взяли, а потом отдали… Не смогли, не справились. Да, я признаюсь в этом. Но ведь спасение было! Был душевный порыв. Было решение. Была попытка исправить неправильное, о которой мы не жалели. И были бесподобного чайного цвета глаза, которые я помню.

Люди, которые на моей внутренней фотографии, разумеется, не профессор Преображенский и не доктор Борменталь, хотя одеты они были также — в белые шапочки, халаты и фартуки. На ней совсем другие ученые-физиологи, экспериментаторы, исследователи — старшие научные сотрудники и кандидаты наук.  Они были столь же добры и человечны. Они любили своих Шариков, которые не имели имен, а шли под номерами — «Опыт N12, серия 4», или «Экспериментальный образец 3/7».  И в сердцах ученых не было ожесточения. Была только наука, у которой есть высший смысл.

Меня нет на этом снимке. В этот момент я пошел в виварий, чтобы взять в эксперимент еще одну собаку.

 

© В. Шомов 2021

Ответить:

Ваш электронный адрес не будет опубликован.

Подвал сайта